– Михаил Юрьевич, Татарстан много лет показывает одну из самых высоких явок на выборах в России. Чем вы объясняете эту устойчивость: высокой политической включенностью граждан, эффективной организационной работой на местах или доверием к региональной власти?
– Высокая явка на выборах в Татарстане – это, скорее, историческая традиция. В разное время на федеральном уровне и в регионах России были разные подходы к явке. Были времена, когда явку «сушили»: считалось, что не нужно сообщать о выборах, чтобы никто про них не узнал и не попробовал «сделать власти больно». Были периоды, когда акцент делался на повышение явки и даже на отчеты – в том числе административные – не процентами пришедших, а тысячами, миллионами пришедших на выборы и проголосовавших. В России здесь были некоторые колебания, но во все эти периоды в Татарстане была исторически сложившаяся явка.
Этому есть несколько причин. Первое – это традиция. Второе – это усиление внимания к диалогу с жителями, к ощущению того, что тебе не отвечают на все вопросы «Ваш вопрос решен, а вам отказано». Всё-таки есть более системное, акцентированное взаимодействие не только с жалобами, но и с запросами людей, к чему люди часто бывают чувствительны, – но и отсутствие каких-то подчеркнуто раздражающих факторов, с которыми иногда сопряжена избирательная кампания. Вот это понимание значимости репутации выборов исторически характерно для республики и её руководства.
– Результаты голосования в Татарстане традиционно демонстрируют заметно более высокую консолидацию избирателей, чем во многих других регионах. Насколько это связано именно с федеральной повесткой, а насколько – с оценкой жителями работы республиканского руководства и местных институтов?
– Думаю, что помимо перечисленных факторов важными моментами являются одновременно и идеализм, и прагматизм. Идеализм – в части работы республики с местным патриотизмом. К местному патриотизму тоже в разное время по-разному относились в истории России. Хотя сейчас мы видим, что проходят форумы, конференции с тематикой местного патриотизма, локального патриотизма. Он существует на нескольких уровнях. Это и патриотизм относительно собственного населённого пункта – он даже подчас сильнее, чем региональный, – и патриотизм в отношении республики, и понимание того, что этот патриотизм не противоречит некому рамочному большому патриотизму, но является очень важной, крайне желательной его составляющей. Это понимание всегда было в республике.
Момент второй – прагматический. Республика действует в условиях конкуренции с другими регионами, где Татарстан вызывает и интерес, и симпатию, и зависть, и раздражение. Все это периодически бывает вокруг республики, и в этом плане сохранение устойчивого и авторитетного представительства региона в федеральном парламенте является необходимым элементом и защиты интересов субъекта, и, при необходимости, более активной позиции на федеральном уровне.
– Можно ли говорить, что в Татарстане сложилась особая модель баланса интересов: стабильность, развитие инфраструктуры, сохранение культурной идентичности – в обмен на высокую вовлеченность граждан в легитимные политические процедуры?
– Общественный договор – это, конечно, всегда метафора. Понятие есть в учебниках, в философских трактатах ещё XVIII века – да, но сказать, что здесь и сейчас был заключен договор, – это всегда проблема. Как и в отношениях между людьми: даже при браке у людей часто бывает очень разное понимание, о чём именно они договорились. Поэтому элементы такой настроенности на общую волну, взгляда в одном направлении, наверное, присутствуют. Но не меньшую роль играет ощущение устойчивости ситуации в республике, в своём населённом пункте. Где-то – некоторое ощущение конкурентного преимущества, в том числе с соседними регионами. И общая самодостаточность, которая характерна для республики, её руководства, её населения, её экономики, – это момент не менее значимый, чем симпатичный, красивый, но размытый тезис об общественном договоре как таковом.
– Какие социально-экономические результаты Татарстана наиболее важны для объяснения этой политической устойчивости? Это промышленность и нефтехимия, развитие Казани, инвестиционный климат, качество городской среды, поддержка села – или для избирателя решающим оказывается что-то другое?
– Промышленность влияет, наверное, но не напрямую. Это ощутимо в тех населённых пунктах, где меняются показатели занятости, где меняются зарплаты, где происходит модернизация производства. Но всё-таки для населения в целом промышленность – это скорее некий косвенный фактор, который влияет на пополнение бюджета, а значит, на ощущение прочности бюджета, того, что власть может планировать на некотором более отдаленном горизонте и не направлять все текущие и будущие деньги на «затыкание текущих дыр».
Инвестиционный климат – тоже довольно размытое понятие, особенно сегодня в России, когда есть непростые вопросы с инвестиционной привлекательностью, с институтом собственности. Наверное, это важный фоновый момент. Может привлекать и сама среда как таковая – и экономическая, и туристическая, самая разная; она играет большую роль в этом ощущении устойчивости в республике.
Поддержка села – отчасти да, хотя, вопреки стереотипам, Татарстан прежде всего городской регион. Поэтому поддержка села имеет значение, но никак не в том смысле, что без господдержки село не выжило бы. Всё-таки мы видим, что сельская местность в Татарстане, сельское хозяйство – оно ближе к современной Беларуси. Когда ты едешь в Беларусь, ты видишь очень привлекательный ландшафт, но дело не только в господдержке, которая есть у белорусского села, но и в той устойчивости, которая у сельского хозяйства исторически там была. В этом плане Татарстан ближе. Господдержка сегодня не единственная точка надежды тех, кто живёт на селе или занят сельским хозяйством.
Что касается качества городской среды – да, это важно для ощущения того, что настоящий день становится симпатичнее. Конечно, любая модернизация городской инфраструктуры – это подчас и разрушение прежних привычек. И здесь, конечно, важно, чтобы город выглядел не просто более современным, но и более удобным, и чтобы те новые привычки, которые возникают у граждан при обновлении качества городской среды, были органичными, логичными и создавали ощущение, что сегодня комфортнее, чем вчера.
– Татарстан часто приводят в пример как регион с сильной управленческой школой и работающей вертикалью на муниципальном уровне. Как именно эта система влияет на избирательную активность: через реальную близость власти к людям, качество обратной связи или прежде всего через мобилизационные механизмы?
– Думаю, что важным моментом является настрой на получение обратной связи. Внимание к тому, что думают жители, не просто на уровне цифр одобрения или критики в целом по республике, но и качественные инструменты обратной связи – и социология, и внимание к проблематике конкретных населённых пунктов, конкретных муниципалитетов. То есть не обратная связь как просто сбор сигналов и препарирование в чисто количественную биг-дату, но и способность делать из неё предметные и качественные выводы. И важный момент – это внимание, уважение к чужим примерам, которые всегда есть в республике, без самообольщения, без ощущения, что мы лучшие и мы всего достигли. Это интерес, та жадность, с которой в республике следят за опытом других регионов, других стран. Это, конечно, важный элемент управленческой школы, которая есть в Татарстане.
– Республика сочетает сильную татарскую культурную идентичность с глубокой интеграцией в общероссийскую политическую и экономическую систему. Как этот баланс влияет на политическое поведение жителей и на уровень доверия к власти?
– Думаю, что та межэтническая сбалансированность, которая есть в республике, – это снятие элемента одного из моментов тревожности. А тревожность – одно из слов 2026 года. Мы видим, что показатели тревожности в 2026 году резко выросли. Но в Татарстане, где, конечно, тревожность тоже присутствует, она не может исчезнуть, но по крайней мере межэтнический фактор не создает этой тревожности, как это бывает подчас и в национальных республиках, и в таких регионах со сложным этническим балансом.
– Насколько татарстанская модель воспроизводима в других субъектах России? Какие её элементы можно перенести – например, долгосрочное планирование, сильные муниципалитеты, индустриальную политику, работу с идентичностью, – а что является уникальным результатом истории и специфики самой республики?
– Я не думаю, что масштабирование модели Татарстана должно быть самоцелью, и более того – пересадка кадров республики никогда механически такой модели не воспроизводила: ни на Дальнем Востоке, ни в Москве, ни в Мордовии. Здесь скорее важно, чтобы та система власти, которая сегодня есть в республике, была открыта и готова к рассказу о себе, для того чтобы интересанты из других регионов могли здесь учиться и самодостаточности, и способности к среднесрочному планированию, и выработке идентичности, в том числе через самооценку и сравнение с другими регионами. А задача экспансии, масштабирования изнутри республики мне кажется и не вполне уместной, потому что как только ты ставишь вопрос об экспансии, ты очень часто снижаешь внимание к тому, что происходит на твоей территории, – и в республике это исторически понимают.
– Высокая явка на выборах может трактоваться и как признак доверия, и как результат сильной организационной мобилизации. Где, на ваш взгляд, проходит граница между легитимной политической мобилизацией и ситуацией, когда выборы становятся прежде всего демонстрацией управляемости?
– Наивно было бы сводить все только к одному из факторов: только к доверию, только к эффективности или только к административному давлению. Да, все эти факторы присутствуют, и у каждого избирателя или каждого наблюдателя внутри – собственное представление о легитимности. Для кого-то ключевым индикатором является степень конкуренции, в том числе и в борьбе за первое место. Кто-то видит легитимность через соблюдение процедуры. Подчас тоже иногда ошибочно, потому что мы знаем, что как раз страны с высокой степенью доверия к избирательной системе не особенно зациклены на контроле процедуры: там можно голосовать по почте, без наблюдения и так далее. А там, где в обществе есть тревога, включаются меры такого подчеркнутого контроля за процедурой, а не содержанием процесса.
Для республики, думаю, понимание легитимности важно, во-первых, тем, что это соответствует сложившейся исторической политической традиции, и, во-вторых, способностью даже подчас, вопреки некому давлению, сдержанно относиться к спорным моментам, которые вызывают разные оценки в обществе, – то же дистанционное голосование, вроде бы удобное, но вокруг которого много недомолвок и вопросов, в том числе по контролю процедуры. И то, что республика не стремится бежать впереди паровоза по не до конца укоренившимся процедурам, – это тоже важный инструмент обеспечения легитимности.
12.09.2026 13:51
