Над Красной площадью звенели медь оркестра и привычные лозунги. На трибуне Мавзолея стоял Михаил Горбачёв – улыбался, помахивал рукой. Всё шло как всегда. Семьдесят с лишним лет шло именно так.

А потом всё кончилось.

В считаные минуты. На глазах у всей страны. В прямом эфире.

Чтобы понять, как это стало возможным, нужно вспомнить весну 1990 года. Страна была уже не та, что пять лет назад, в начале перестройки. Полки магазинов пустели. Очереди росли. Из союзных республик доносились новости одна тревожнее другой – Прибалтика, Закавказье, шахтёрские забастовки.

А 14 марта 1990 года произошло то, чего ещё недавно никто не мог себе представить. Съезд народных депутатов отменил 6-ю статью Конституции – ту самую, о руководящей и направляющей роли КПСС. Партия перестала быть единственной.

Это значило одно: можно открыто говорить против.

И вот наступило 1 мая.

Утро было обычным – по форме. Военный оркестр, флаги, портреты. Руководство страны заняло свои места на трибуне Мавзолея. Рядом с Горбачёвым – Рыжков, Лукьянов, другие. Камеры показывали спокойные лица.

Официальная часть прошла гладко. Колонны рабочих с предприятий, профсоюзные транспаранты. Знакомая картина из учебника.

А потом случилось то, чего на Красной площади не видели никогда.

– Что это там? – переспросил кто-то на трибуне.

На брусчатку выходила другая колонна.

Это были люди от так называемых неформальных движений – Московского объединения избирателей, Социал-демократической партии, Демократического союза, христианских демократов и многих других. Им разрешили пройти отдельно. И они пошли.

С другими лозунгами.

«Долой КПСС!»

«Горбачёв, в отставку!»

«Свободу Литве!»

«Долой 6-ю статью!» – хотя её уже отменили, плакаты остались, как символ.

Над площадью поплыли плакаты, которые ещё год назад стоили бы их авторам тюремного срока. А теперь – никто не остановил. Никто не посмел.

И тогда зазвучал свист.

Сначала отдельные голоса. Потом громче. Потом уже сотни глоток. Свист и крики неслись прямо к Мавзолею.

«Позор!»

«Уходи!»

«Долой!»

Трибуна замерла. Камеры центрального телевидения, которые транслировали всё в прямом эфире на весь Советский Союз, не успели среагировать. Картинка пошла такая, какая шла. Миллионы зрителей у экранов увидели то, что увидели.

Горбачёв – Президент СССР, лауреат, реформатор, человек, перевернувший полстраны, – стоял на трибуне Мавзолея. И слышал, как его освистывают. Свои. На главной площади страны.

Лицо его, как вспоминали потом очевидцы, оставалось внешне спокойным. Но рука уже не помахивала. Он переговорил о чём-то с Лукьяновым. Кивнул кому-то.

– Ну что, пойдём? – произнёс, по свидетельствам, кто-то из стоявших рядом.

И они пошли.

Руководство страны покинуло трибуну Мавзолея до окончания демонстрации. Такого не было никогда. Ни при Сталине, ни при Хрущёве, ни при Брежневе. Парад на Красной площади мог идти в дождь, в снег, в любую погоду – с трибуны не уходили.

А тут ушли.

Прошло около двадцати минут с того момента, как на брусчатку вышла альтернативная колонна.

Двадцать минут – чтобы переломить историю.

В тот же вечер новость обсуждала вся страна. На кухнях, в очередях, на работе. Кто-то восхищался: «Наконец-то!» Кто-то возмущался: «До чего довели!» Кто-то впервые в жизни задумался: а ведь всё, что казалось вечным, – не вечно.

Историки потом будут спорить: кто организовал ту альтернативную колонну? Был ли это спонтанный порыв или продуманная акция? Одни исследователи указывают на координацию между демократическими движениями. Другие полагают, что свист и крики стали неожиданностью даже для самих организаторов – толпа подхватила настроение.

Сходятся в одном: в тот день была сломана сакральная конструкция.

Красная площадь, Мавзолей, первомайская трибуна – всё это десятилетиями было символом нерушимости. Политбюро на трибуне махало рукой – народ внизу ликовал. Так положено. Так всегда.

А 1 мая 1990 года народ внизу свистел. И трибуна ушла.

Это был последний Первомай старого образца на Красной площади. В следующем, 1991-м году, традиционной парадной демонстрации с руководством страны на Мавзолее уже не проводилось – формат изменился, время изменилось.

А ещё через семь месяцев не стало и самой страны.

Те, кто стоял в тот день на брусчатке – с плакатами, со свистом, с криками, – конечно, не знали, что присутствуют при последнем акте. Они просто пришли сказать то, что накипело за десятилетия.

Сказали. Их услышали.

Услышал и человек на трибуне – тот самый, который всё это и затеял когда-то словом «гласность». Услышал и ушёл.

Иногда история поворачивается на одной фразе. Или на одном жесте. Или на одном свисте над Красной площадью весенним днём, когда воздух пахнет тополиной листвой, а над Мавзолеем плывут чужие лозунги.

Михаил Сергеевич Горбачёв спускался с трибуны весной 1990 года. Поднимался ли он туда снова на Первомай? Уже нет.

Эпоха закончилась под свист.